Полынь песня уходит вдаль знакомая тропинка

Русь ромашковая, васильковая (Александр Сигачёв) / Стихи.ру

Особое место в русской песне занимает романс, как сольная лирическая История становления и развития русской народной песни уходит вглубь веков. Как мила мне лесная тропинка . Отлетающих вдаль журавлей И опять знакомой острой болью, . Был я запахом полыни. Уходит вдаль знакомая тропинка, И, словно спутник верный, рядом с ней - Полынь, полынь, земли родной кровинка, Полынь, полынь - трава Руси моей. На той тропинке сердце ранено. Далекой . Старый, заросший полынью окоп, Здесь ты пять .. едва колышутся. Вдали знакомая мне песня слышится .

А если это действительно их последняя ночь? Ночь, когда они еще привратники. Когда молоды и живы? Последняя ночь познать любовь мужчины, стать с ним близкой, почувствовать себя желанной, а не средством добывания силы Незыблемой. Но разве у нее есть право даже на одну ночь? А даже если и не так, то, что мне тот год, два или пять лет, если рядом не будет тебя? Что делать с той пустотой? Пусть нам не избежать разлуки и уготованного Верховными наказания, но эта ночь пока наша, когда мы можем забыться любовью, не думая о завтрашнем дне.

Я исполню все, что потребуешь. Но сейчас, умоляю, останься со мной, останься.

Angrej Full Movie (HD) - Amrinder Gill - Aditi Sharma - Sargun Mehta-Superhit Punjabi Movies

Ная разжала его руки, мягко отстранила от себя И ты уедешь, станешь жить своей жизнью, любить других женщин и отбросишь все мысли обо. Она не видела в темноте, кивнул ли он в знак согласия.

Да и какая разница. В дверь требовательно молотили кулаком. Ная испугано подскочила, прикрылась одеялом. Если их с Тэзиром застанут в одной постели, им несдобровать. Она скатилась на пол, лихорадочно принялась одеваться. Будь за дверью рассерженный Призванный, давно бы щелчком ее в щепы разнес. Да и с чего ему ломиться сюда? Свое недовольство поступком бывшей ученицы он высказал бы и позже при желании.

К тому же, у них не принято совать нос под чужое одеяло. Вот дуреха, перетрусила спросонья. Сел, посмотрел на пытавшуюся привести в порядок растрепанные волосы Наю. Не нужно, чтобы нас застали. Это и по глазам. С таким взглядом только в пропасть шагать или решаться на что-то важное. Только не хотелось ей слышать это важное.

Подхватилась, поспешила к двери, пока не окликнул, не завел разговор. А сама мысленно молила: Она запнулась, рука, потянувшаяся к двери, упала вдоль тела. Перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку, чтобы не видеть, как за ней закроется дверь.

В коридоре было тихо. Ная осторожно выглянула в приоткрытую щель. Быстро выскользнула из комнаты, но не успела сделать и пары шагов - из-за поворота вывернула Коркея. И почему именно она?

Верховная сбавила шаг, остановилась, окинула девушку цепким взглядом, подмечая наспех заплетенные в косу волосы, неверно затянутую шнуровку на платье, волнение в лице. Взгляд переместился на дверь за спиной привратницы. Коркея определенно знала, чья это комната. Бровь приподнялась в ироничном удивлении. Попыталась проскользнуть мимо, но Верховная заслонила проход, не давая сбежать.

Досада от неприятной встречи переросла в раздражение. Эта стерва непременно доложит обо всем Скорняку, не упустит шанс "раскрыть ему глаза на правду".

Других дурачь своим симпатичным личиком. Что с них взять - мужчины. Кагар слишком горд своей способной ученицей. Но меня ты не проведешь. Мы женщины насквозь видим друг друга. И я знаю, чего ты добиваешься. Чутье меня еще никогда не подводило. Знаешь, была у нас уже такая дерзкая, охотница за силой и властью. Радкур говорил о.

Ложь вылетела с легкостью. Коркея недовольно дернула уголком губ. Спесь слетела с надменного лица. Похоже, не ожидала, что Скорняк настолько откровенен с Наей. Так вот, девочка, мне безразлично с какими доверчивыми простачками ты кувыркаешься в постели, отнимая их года жизни. Но вздумаешь поступить с Радкуром как та дрянь - пожалеешь. Сама заброшу тебя на самый глубокий предел и по кусочкам скормлю тварям Незыблемой. Так что держи свои загребущие ручки от него подальше.

Мы лишь позволяем мужчинам находиться рядом, пока их присутствие нам выгодно, а потом уходим, оставляя без сожаления. Мы используем мужчин в своих целях и никогда не станем верными женами и добродетельными матерями.

И ты меня поняла. Не понять было сложно. На площадке за селением, где совсем еще недавно в честь молодых привратников были празднично накрыты столы, царили суета и оживление. Лошади нетерпеливо ржали, привратники сновали между выстроившимися в ряд телегами, укладывая последние пожитки. Караван из возков готовился тронуться в путь. Сначала колдуны трех кланов поедут вместе, а через пару дней пути разойдутся и они отправятся в свои селения разными дорогами.

У молодых привратников еще будет время проститься друг с другом. Сейчас их ждало расставание с Наей. Все уместные по такому случаю слова уже были сказаны, обещания помнить и не забывать друг друга, хоть изредка посылать о себе весточки - даны, скупой смех на неловкие шутки отзвучал. Тяжесть от предстоящей разлуки давила, отравляла последние мгновения общения. За притворными улыбками сквозила грусть. Они могли никогда больше не увидеться.

Уезжали бы лучше быстрее, чем травить души. Радкур оказался прав и молодых колдунов простили на первый раз, назначив не столь страшное наказание - дополнительные повинности, дозоры и тренировки. Можно было с облегчением выдохнуть. Если бы не Тэзир. Балагур находился со всеми вместе и в тоже время словно отсутствовал, держался отчужденно, совсем не участвовал в разговоре, не сыпал привычно шутками.

Присев на валун, угрюмо пялился на вершины гор. Но видел ли он их? Чувствуя его настроение и висевшее между ним и Наей напряжение, друзья сообразительно закруглились с прощанием. Быстро обняли девушку, пожелали не лезть больше ни в какие драки и не сгибаться ни под какими бурями и отправились к телегам своих кланов.

Ная присела рядом с Тэзиром. От его молчания хотелось удавиться. Но он сказал совсем другое, что уж лучше бы, наверное, молчал. Но стало только хуже. Ведь ты мне почти жена после обряда и этой ночи. Она все изменила, особенно теперь, когда нас не ждет наказание забвением. Я уговорю Призванного отпустить. Или сомневаешься во мне? Перестану шутить, стану серьезнее, таким, каким ты хочешь. Не тот балагур, который выводит меня из себя Я по-прежнему отмечена Незыблемой, по-прежнему плачу смертью за любовь.

Убивать тебя не хочу и не стану. Хватит того, что этой ночью поступила подло. Не проси стать еще большей сукой, чем я. Ты отмахиваешься от правды, но мне не забыть - кто. И каждый раз, когда ты станешь прикасаться ко мне и целовать, знание, что я отнимаю твою жизнь, будет жечь меня изнутри. Уж лучше дирк в сердце. Тэзир понурил голову, замолчал тяжело. Ну как отпустить его такого? Ная качнулась к нему, уткнулась лбом в грудь.

Руки балагура обняли ее, губы прижались к макушке. И пусть Коркея с усмешкой смотрит на них с телеги, а другие делают вид, что ничего не замечают. Их осудит только глупец, ничего не понимающий в жизни. Да она и сама ничего не понимала ни в ней, ни в любви. И любовь ли это? Может, права Коркея, и это говорит просто ее сучья натура - держать на привязи мужчину? Но почему же тогда самой больно и тяжело?

Колдуны расселись по телегам. Отправляемся, - донесся до них крик Арки. Он сам отстранил ее, прижав перед этим на миг к себе крепче. Взглянул глазами умирающего пса. Балагур накрыл ее пальцы ладонью, да так, не отпуская, и шагнул спиной к телегам. Потом еще и еще, увлекая колдунью за собой все дальше и. У нас дома существовал обычай: И зашагал дальше спиной один, следуя старой примете, дабы вновь вернуться к человеку, которого покидал.

Дойдя до медленно ползущего каравана, запрыгнул на телегу рядом с Арки. Книгочей что-то сказал ему, но балагур, точно не услышал, продолжал неотрывно смотреть на Наю. Вдруг соскочил с телеги, рванулся обратно к девушке.

Подбежав, припал неистовым поцелуем к губам у всех на виду. И не откажусь от тебя! Иначе это уже буду не. Не давая колдунье сказать ни слова в ответ, бросился назад к каравану, но на телегу запрыгивать не стал, пошел следом размашистой, уверенной поступью, больше ни разу не оглянувшись назад, будто все для себя окончательно.

Ильгар Зима в этом засушливом краю была бедна на снег, а вот ветрами и ливнями делилась исправно. Ильгар стоял под козырьком дома с заколоченной дверью и курил. Мокрый плащ давил на плечи, в грязных сапогах чавкало от воды. Дождь сек бурое море, некогда бывшее дорогой между двумя второстепенными улицами Сайнарии. Здесь жили успешные ремесленники и средней руки купцы, поэтому кое-где лампы все-таки горели и следить за порядком было проще, нежели в квартале бедняков.

Но даже сюда забредали воры и грабители, коих в любом мало-мальски крупном городе хватало. Он вышел под дождь. Капли оглушающе забарабанили по капюшону, ветер бросил в лицо водяную пыль. Так или иначе, а продолжать обход. Смена скоро закончится, а после этого настанет время ароматного жаркого, кружки пива и горячего очага. Усилившийся ветер разогнал горожан по домам, лавки закрылись раньше обычного, и лишь в трактирах царило оживление.

Он обогнул дом с остроконечной крышей, прошел по переулку, в котором три недели назад обнаружил убитого мальчишку из торговой гильдии, и выбрался к россыпи приземистых домиков: Здесь участок Ильгара заканчивался. И это стоило улыбки, заигравшей на губах стража. А ведь совсем недавно его работа начиналась как раз здесь, с этих холуп, и тогда казалось, что ему суждено сгинуть среди грязи и отбросов, напоровшись на нож очередного голодного грабителя.

Book: Горькая полынь. История одной картины

Жизнь показала, что безвыходных ситуаций не бывает. Бывший десятник сделал все для того, чтобы вырваться из клоаки. Работал по три ночи кряду, даже в выходные охотно подменял сослуживцев.

В трущобы стражи ходили группами, здесь же смене просто раздавали участки, которые патрулировались поодиночке. Развернувшись, Ильгар направился к таверне "Во Хмелю". Там каждый вечер собиралась компания стражей всех мастей, парни играли в кости, выпивали, грелись и делились последними новостями.

Разжалованный десятник уже не старался выбирать участки дороги посуше - все одно, куда ни встань, угодишь в реку из грязи. От воспоминаний о трущобах у него сразу испортилось настроение. Это худшая работа, которую могут предложить стражу. Но на иную должность Ильгару хода не было: А ничего другого он не умел, не становиться же землепашцем или помощником мельника после всех лет, проведенных среди жнецов?

Трактир трещал по швам. За столами, где обычно сидело по пять-шесть человек, теснилось десять-двенадцать. Тут были не только стражи, но и обычные горожане, решившие провести ненастный вечер в компании. Ильгар с трудом нашел себе место.

Повесил на колышек рядом с очагом плащ и дубинку. Попросил у хозяина жаровню с углями, мясной похлебки и сыру. Пива как-то расхотелось, а вино пить лучше дома. Усевшись, Ильгар вытащил из-за пояса и положил на стол обломок меча, который носил с собой больше восьми месяцев. Страж не стеснялся его, обломок служил своеобразным напоминанием: Но это не повод постоянно оглядываться и переступать через.

Он по-прежнему был твердо уверен в том, что поступил верно. И сделал бы то же самое. Временный союз с темным божеством из топей спас жизнь не только ему, но десятку жнецов, жрецам и эйтарам.

Под каким углом ни глянь. Но его поступок сочли трусостью и предательством. Ильгар не мог понять. Его отправляли на разведку - он разведал, что и. Более того, побывал в плену и на пыточном столе, но сумел сбежать Вновь накатила злость, что больше похожа на смертельную обиду.

Но Ильгар заставил себя успокоиться. Может, оно и к лучшему. Теперь он не. С ним Рика, и они будут вместе несмотря ни на. Напротив сидел Алет Бурый. Они пару раз ходили вместе в рейды, но так и не сдружились. Он закончил университет в Сорбонне и почти 15 лет прожил с молодой красавицей женой в Париже, где имел врачебную практику.

Тогда Кавказ не был диким и отсталым краем. Таким он стал потом, уже в XX веке. Рассказывают, что однажды бабушка упросила мужа взять ее в ресторан, где собирались любители варьете. Зрители смотрели не на сцену, взоры зала были обращены на жену Бейбалабека Султанова. Вот вам и Париж с его танцовщицами… О писаных лицах тюркских женщин слагали легенды.

Ни в чем не повинного прадедушку из Санкт-Петербурга отправили начальником далекой крепости в Назрани, которая находилась в Чечне, вблизи родного Аксая.

Следом полетело письмо о тайном надзоре, который установили за участниками конвоя. Абдусалам был кристально честен. Поднадзорную должность полковник Аджи, конечно, оставил и — благо было высшее мусульманское образование — занял место наиба в селении Чирюрт. Почему он не захотел жить в Аксае?

Догадываюсь, были на то причины. Он стискивал зубы, когда узнавал, что родственники заставляли его молодую жену доить корову или печь хлеб. И она доила, пекла, как требовал обычай повиновения младших старшим. Доила, засучив кружевные манжеты, выписанные из Парижа. Пекла, сдабривая тесто слезами… Но, честное слово, не для того же Абдусалам украл свою Батий и приехал в Аксай из Санкт-Петербурга. Однако можно предположить и другое. Батий владела французским, английским, русским, хуже кумыкским языками.

Для чеченской девушки очень неплохо! И любое замечание она, горянка, плохо знавшая кумыкский, вернее половецкий, быт, воспринимала как оскорбление. Мой прадедушка, не забывший еще петербургскую жизнь, так и не прижился.

Он вообще тяжело сходился с людьми, был суров в общении, ценил людей только своего круга и не искал новых друзей. Они были ему не нужны… Не знал прадедушка, что эти черты его характера, равно как вспыльчивость, даже ярость, тоже достались кумыкам от половцев. Они — черта тюркского характеpa, о чем достаточно точно написал в году итальянский монах Плано Карпини. Так что характер моего прадедушки как и многих кумыков наследственный. Своим спокойствием, рассудительностью Аб-дусалам подавлял окружающих, подчинял их без приказов и слов, лишь своим видом и благородством.

Иных приводил в трепет. И тайно не любили, остерегаясь явно выразить свою неприязнь. Говорят, какая-то неземная сила жила в. Когда он шел по улице, прохожие отворачивались или прятались. Однажды на него бросилась огромная кавказская овчарка, но он ни на шаг не отошел, а лишь посмотрел на нее своим тяжелым взглядом. Бедный пес припал к земле и, жалобно скуля, пополз прочь.

А прадедушка пошел дальше… Адбусаламу вскоре стал тесен и Чирюрт. После Петербурга всюду жилось неуютно. Ведь прадедушку отличало абсолютное безразличие к деньгам, к богатству.

У кумыков тогда в почете был человек — его происхождение, а не тугой кошелек, как. Князь мог быть беднее чабана, и это не смущало. И этим сказано. Больше всего кумыки боялись не бедности — позора. Сесть в арбу, хозяин которой низкого сословия, считалось за величайший стыд.

Или — в присутствии других сидеть возле своей жены. Или — входить в кухню… Существовал целый свод неписаных запретов и правил — адатов, я их привожу в конце книги. И не приведи Бог, если князь, даже случайно, выполнит какую-то работу по дому или по хозяйству, для этого были люди, целые сословия.

Позор в первую очередь ложился на них, не сумевших вовремя помочь князю, у которого свои обязанности перед народом — княжеские. В кумыкских аулах общество очень строго делилось на сословия. После князей шли сала-уздени — профессиональные воины, которым тоже запрещалось работать, они в мирное время оберегали княжескую особу от всяких неприятностей.

И в сословном делении общества кумыки повторили половцев. А самым большим позором у кумыков считалось продавать, делать бизнес, как сказали бы. Прикасаться к деньгам, особенно детям, в приличных семьях запрещалось. И как в этой связи не вспомнить рассказ византийского историка XIII века. Как-то император Михаил Палеолог прислал половецкому хану Казану жемчуга и драгоценные камни хотел подкупить.

Хан, проявив осторожность, спросил: Услышав отрицательный ответ, хан отвернулся от дара… У степняков вещи ценились не материальные! Что мы хотим от сегодняшних батраков, которые все растеряли? Ни работать, ни учиться не желают. Вот и стоят позорно на базаре в ожидании случайного заработка. Для торговли кумыки пускали к себе в аулы евреев, занимавшихся еще и разными ремеслами, и талышей, отличных огородников.

Скот пасли горцы — тавлу… Для уважающего себя кумыкского князя хорошим делом считалось умение раздобыть военные трофеи. Правда, потом их раздаривали гостям, друзьям, родственникам направо и налево, и у удачливого грабителя ничего не оставалось.

Обычай, идущий из глубины веков! И столь же давняя традиция — невольницы. Сластолюбцы еще в XIX веке покупали их ради первой расправы; в Эндирей-ауле был рынок, куда свозили красавиц со всего Кавказа.

Потом рабыню принято было отдавать за холопа или отпускать на все четыре стороны, если была на то ее воля… Мне рассказывали, что прадедушка Абдусалам не отворачивался от этого древнего обычая. И в 70 лет его огромное сердце было столь пылко и нежно, что в нем умещались даже юные красавицы, среди них — внучка Шамиля, ставшая четвертой женой прадедушки. Лихой конь, сокол, гости, подарки, праздники, заварушки и, конечно, женщины заботили иных князей куда больше, чем плодородие земель.

То был верх самодовольства, но ради него стоило пожить… Слава Тенгри, подарившему миру день и ночь: И здесь налицо степные традиции. Мужчины носили тунико-образные рубашки с воротничком стойкой. Цвета были разные, а вот брюки, кафтаны признавались только темного цвета. Папаха, черкеска или бешмет. Кинжал тоже был элементом одежды, он характеризовал мужчину: Зимой надевали шубы, но шубы короткие, с широким низом — всадники. На ногах круглый год мягкие сапоги. Конечно, об одежде кумыков нужен отдельный разговор, мало известно о.

А можно было бы рассказать, например, о штанах. Самые древние в мире брюки нашли при раскопках тюркских курганов на Алтае. Женская одежда отличалась изяществом, наверное, поэтому наши женщины были похожи на лебедушек. Не идет — плывет, не касаясь земли. Их грацию подчеркивали шали с тонкой и длинной, словно ветки плакучей ивы, бахромой. Кумыкские женщины ценили украшения, их носили даже маленькие девочки.

Бусы, пояса, серьги, кольца в каждом роду передавались из поколения в поколение. Однако побрякушки не были главным, обходились и без них, потому что сами женщины были украшением мира. Богачом называли человека с широкой душой, в которой есть место родственникам, друзьям и гостю.

Богач — это человек, у которого море чувств и мыслей, к нему, как к роднику, тянулись люди. Прадедушка Абдусалам — по старинным кумыкским меркам — считался богачом. Правда, больших денег у него не было, а почтение людей было — в любом доме, начиная от шамхала, радовались ему, великолепному собеседнику, украшению любого застолья.

Что еще надо для доброго человека? От Льва Толстого прадедушка второй раз пошел в Мекку… Это было событием не только его жизни. Два раза отправиться в это святое путешествие мало кто позволял. Ведь шли пешком и жили на подаяния, восемь-девять месяцев занимала дорога. То был настоящий хадж, какой и положен паломнику.

Видимо, там, в Мекке, или по дороге к ней, он познакомился с известным бакинским предпринимателем Тагиевым — человеком большой души и светлых помыслов. Об этом мне рассказало письмо из Баку от незнакомой женщины.

Эльмира Алиевна Абасова написала об их семейной истории, которая передается из уст в уста с года. Тогда ее дед Абдулали, еще молодой человек, поехал из Баку к нам в Аксай, который славился по всему Кавказу великолепными табунами. На аксайской базарной площади стояла толпа.

Вдруг все обернулись на высокого человека, подходящего к площади. Он шел легкой походкой, поигрывая тросточкой, как было принято. Он подошел и, улыбаясь, сказал: Прадедушка первым делом спросил о здоровье своего знакомца Тагиева.

Молодой гость был ошеломлен. А еще он запомнил обилие книг в доме и Коран в позолоченном переплете, который Абдусалам привез из Мекки. К слову, Коран в е годы какой-то негодяй украл у моей тетки в Махачкале. Наутро Абдусалам сам выбирал кобылу для гостя, он понимал толк в конях… На пути из Аксая в Баку на счастливого обладателя молодой красной кобылы напали разбойники, жить ему оставалось минуту, но тут кто-то увидел на кобыле тавро Аджи.

Узнав, что перед ними гость самого Абдусалама Аджи, разбойники извинились и, стремясь загладить вину, проводили его до ближайшего селения… Так возвращаются к нам истории прошедших лет. Ничто не исчезает бесследно. А память о человеке — тем. Словом, в XX веке мы, Аджи, породнились с Баку. Туда переехал мой дедушка, Салах, он начал работать у Тагиева инженером, потом заимел свой нефтепромысел в Сураханах. Все-таки первый инженер Дагестана, дело знал, работы не боялся, быстро сумел наладить производство.

Так Баку, как и Санкт-Петербург, стал для меня родным городом. Удивительно, как же много всего интересного было у нас в семье… И я не знал об.

Book: Полынь Половецкого поля

Дедушка играл в карты с Эммануэлем Нобелем, тем самым, дед которого учредил Нобелевскую премию. Нобели известны чуть ли не как единственные бакинские нефтепромышленники, а кумык, который работал рядом, забыт.

О Тагиеве хоть что-то помнят. А у наших дела, между прочим, шли не хуже, чем у Нобелей. По крайней мере, дедушка построил в Дагестане коньячный и другие заводы. Оказывается, и кумыки что-то умели. Аксай, наш родовой аул, теперь забыт. Как бездомная собака, ютится он в степи на границе с Чечней. Понаехали в него отовсюду. А кумыков — кого выселили, кто сам уехал. В Дагестане не осталось ни одного кумыкского района!

Нет даже селения, где живут только кумыки. Очень много их в Западной Сибири. Не поют в Аксае наших песен, умолкла гармошка, другая там слышится речь. Правда, сохранились кумыкские кварталы, где хоть какое-то подобие прежнего — чисто, ухожено, аккуратно, но очень бедно.

Дома, построенные лет сто назад, доживают свой век. Тысячи горских семей были насильственно вывезены в е годы на Кумыкскую равнину. Им выделяли лучшие участки, в несколько раз большие, чем у потомственных жителей равнины. Переселенцам давались ссуды, которые местным и не снились. Режим максимального благоприятствования за счет кумыков привел к тому, что на равнину добровольно потянулись тысячи семей горцев.

Кумыкские поселения лишились пастбищ, садов, захирели. Закрыли кумыкские школы, культурные центры, стали уничтожать памятники нашего народа, кому-то они мешали. В Аксае уже овцу не прокормишь — негде. Давно нет тучных отар, о которых упоминал Лермонтов.

Рядом с кумыками жили казаки. От них остались теперь только названия сел — Покровское, Петраковское, а самих их выселили. Были немецкие поселения в Дагестане, но немцев тоже выслали, кого в Сибирь, кого в Казахстан. Его в эшелоны не загрузишь, как карачаевцев или балкарцев, численность которых была намного меньше.

Правда, дом наш мне не показали — забыли или не хотели разочаровывать? Около мечети стояли аксакалы — в те далекие времена, когда приходил сюда мой прадедушка, босоногие мальчишки. Я подошел и посмотрел на них с уважением — они жили в его время. В них искры того времени. Аксакалы стояли в черных папахах, в черных одеждах, все в мягких кожаных сапогах и узконосых галошах. Они стояли, как их отцы и деды, и так же неторопливо, с достоинством беседовали.

По площади бегали куры, две коровы пощипывали куст. И если бы не наша машина, оставленная у моста, то можно было бы подумать, что XIX век давно ушел, а XX век так и не наступил в Аксае. Разве так — с налету — разговаривают с аксакалами, да еще на столь деликатную тему… Вот оно, отсутствие культуры.

Дорогие моему сердцу аксайцы, по-настоящему воспитанные люди, не раздумывая, тут же повели меня в фотоателье, оно рядом, в сарайчике, сфотографировали, а потом показали старинное кумыкское кладбище, которое подходило к самой реке и было запущено — осталось два-три памятника на заросшей бурьяном земле. В бурьяне возились овцы и куры. На одном из памятников по истертым русским буквам узнал, что здесь покоится тело князя Мирзы, убитого в 18… Рядом стоял женский памятник, но безмолвный — буквы стерло время.

У кумыков издалека видно, где похоронен мужчина, а где женщина. На мужских памятниках вырезают шар. Если же умирает знатный человек, над его могилой укрепляют флажок или устанавливают мавзолей. Видимо, этот обычай пришел в Дагестан вместе с Исламом, потому что около старого Аксая есть курганы, они свидетели другой, более древней духовной культуры народа. Войти туда разрешено не всякому. Бог покарает неверного, если тот только задумает приблизиться. Откинув калитку на пыльный плетень, мы, прочитав молитву, тихо вошли.

Здесь вечный покой самых почетных аксайцев… Ни могилы дедушки, ни могилы прадедушки не. Их покой не в Аксае. Абдусалам умер в году, многое повидав за свои долгие 96 лет. Умер в Темир-Хан-Шуре, ставшей Буйнакском. Тихо похоронили его, потому что и жил он тихо, в скромном доме по улице Дахадаева.

Я видел этот дом, его занял муфтий, другой дом забрали под детский сад. Как мне говорили, в последние годы прадедушка много читал. Он разговаривал с книгами словно с живыми душами из другого мира — ведь гости заглядывали в его дом крайне редко. Не принято стало гостей принимать. Ведь после провозглашения независимости Дагестана его сын, то есть мой дедушка Салах, был министром Временного правительства нового государства. Для комиссаров — фигурой нежелательной… Утомившись от чтения, прадедушка выходил на прогулки: В черкеске, в папахе с красным верхом, в мягких сапогах и обязательно с тросточкой, он в любую погоду совершал свой моцион.

Его по-офицерски стройная фигура появлялась на бульваре словно немой протест произволу, захватившему страну; он выходил в один и тот же час, по нему проверяли время. А вот в мечеть ходил редко, можно сказать, вообще не ходил — не мог слушать полуграмотное чтение. Его ушам был чужд голос новых мулл, которые пришли на место старых, образованных служителей. Прадедушка молился дома, в тиши общаясь с Всевышним. До последнего дня оставался мусульманином, хотя это было уже очень опасно.

Но он все равно не изменял. Не мог жить по-новому. Дома надевал на голову турецкую феску, требовал, чтобы на столе стояли цветы, незабудки, и строго соблюдал обычаи.

По-другому не умел и не. Он умер, не поняв, почему расстреляли столько кумыков — его родственников, друзей, которые не совершили ничего предосудительного. Наоборот, были очень порядочными людьми. Не понял, почему запретили учиться его внукам, моему отцу и дяде. Они, правда, потом выучились и прожили жизнь вдали от Дагестана.

По счастливой случайности его самого не расстреляли. День продержали в кутузке и выпустили. Нет, не из-за возраста пощадили его, комиссары стреляли и в стариков, и в младенцев. Еще в мирное время в доме Абдусалама жил сирота по имени Махач и по фамилии Дахадаев. Чем приглянулся прабабушке Батий этот мальчишка с огромным лишаем на голове? Прабабушка моя была ясновидящей! Она вырастила на кухне доброго человека, дала ему денег на учебу — на добро он ответил добром.

А чьи-то заботливые уста нашептали о мифическом турке, от которого якобы идет наш род… Все тогда спасались как. Даже фамилию нам перепутали. И — пойди проверь. Нет, только благодаря Всевышнему мы выжили — он наградил наш род прабабушкой Батий.

Правда, выжили в беспамятстве, забыв обычаи, язык, традиции кумыков только о себе сейчас говорю! Чего ждать от человека, выросшего вдали от Родины, от своего народа? Заговорил же во мне голос крови.

Надеюсь, заговорит он и в моих сыновьях, и в сыновьях моих друзей. Однако сегодняшний конвой охраняет заключенных. Службу, как и судьбу, не выбирают, ее назначает Небо. Всю жизнь шел к. Не выбирал ее, не придумывал. Полынь — трава особенная: В ней запах Родины.

Она — весть безмолвная с покинутой Ана-Дол, страны забытой, нелюдимой, поруганной. Наши предки перед дальней дорогой вешали на шею кожаный мешочек и клали туда щепоть сухой полыни — на счастье.

Для степняка не было роднее запаха, чем у емшан-травы. К сожалению, ныне степняки не знают этого божественного запаха. Отучили их от. Когда-то в Степи за добрую традицию почитали посылать далекому родственнику не письмо, не подарок, а именно пучок сухой полыни — сигнал для встречи или возвращения. Ему ты песен наших спой, Когда ж на песнь не отзовется, Свяжи в пучок емшан сухой И дай ему — и он вернется. Слова напутствия поэт вложил в уста половецкого хана Сырчана, который звал брата Отрока вернуться домой, в родные степи.

Эта книга тоже зовет вернуться, но вернуться к самому себе, к своему потухшему очагу великий наш тюркский народ, который разбит на осколки и разбросан по свету… Мало кто ныне догадывается, что на планете живет около миллиарда человек нашей крови. Их корни тоже с Алтая. Люди, потерявшие запах дома, запах емшан-травы, как говорили древние, рано или поздно потеряют себя, забудут свои имена, и их могилы станут безымянны. Веками нас разделяли, чтобы властвовать над нами! На десятки народов разделили.

Забытая Родина, забытая гордость. Что страшнее и что позорнее для мужчины, предки которого были славными всадниками? Беспамятство здесь сродни бесчестью. Они смирились со своим унижением, кандалы им больше не трут. Забыв древние образы, рисуют новые, очень сомнительные. Жалкие и потерянные, копошатся, не видя развалин величественного отчего дома, не чувствуя былую его теплоту.

Родной майдан их не заботит. Нашу историю унизили и оболгали. О тюркском народе написаны ужасы и небылицы, напраслины возведены до небес. А карапузам и дела. Лишь недруги желают, чтобы всегда мы жили рабами, Иванами, не помнящими родства. Чтобы никто ни разу не вспомнил, что именно наш народ заложил основу европейской цивилизации в ее нынешнем виде!

Да-да, это мы научили Европу плавить железо и мастерить изделия из него, до нашего прихода там был бронзовый век. Глядя на нас, европейские мужчины стали носить рубашки и брюки, мыться в бане. От нас европейцы узнали о ложке и вилке, а также о других, самых обыденных ныне предметах. Ведь до знакомства с нами даже римские императоры ели, кажется, только руками. Не знали они и назначения кумгана. А в ответ… в ответ получили то, что имеем. Нас вычеркнули из истории народов.

Все это было известно и в XIX веке, и раньше. Видимо, обилие народов и привело к явной несуразице в определении этнических россиян. В Сибири встречаются тысячи монголоидов, во внешности которых нет и тени славянского, но и они называют себя русскими. Все говорят на русском языке, носят русские имена и имеют полное право быть русскими… Я знаю негра, который тоже русский по паспорту. Негры и азиаты стали русскими. Удивительно, как и когда могло случиться такое? Впрочем, удивляться в российской истории ничему не надо, вся она — загадка для ума.

Национальностью человека в стране всегда распоряжались, как и его имуществом, по усмотрению властей. Власти лишали народы имени, так поступили, например, с андийцами, ботлиховцами и десятком других народов в Дагестане. Власти меняли человеку национальность. Они присвоили себе право на. Самым первым народом, потерявшим имя при советском режиме, были казаки. Слов на сей счет произнесено предостаточно. Поэты, писатели, философы не одного поколения искали красивые ответы на этот простой вопрос.

Много их, ответов, рождено чувством, а не знаниями. Придумывали порой самое невероятное, вплоть до этрусков, то есть предшественников римской цивилизации, от них якобы идет русский народ. А что было до Киевской Руси? Не на пустом же месте возникла она? Кто были те люди, что пришли в IX веке на берег Днепра? И настолько ли единой была Киевская Русь, чтобы там за два века смог появиться новый народ? Иначе говоря, новая культура, со своим самобытным лицом, отличным от других народов мира?.

Непонятно и то, почему коренные жители Киева называются украинцами, а не русскими — ведь Русь это и есть Киев? Наконец, почему культуры украинцев и русских так отличаются одна от другой? Они должны быть одинаковыми — от одного все-таки корня.

Мир явно был обитаемым, он и до рождения Киевской Руси не был диким и первобытным даже на территории нынешней России. Высокая культура отличала его, по крайней мере находки археологов убеждают именно в. Значит, становлению Руси что-то предшествовало? К сожалению, все эти вопросы в России принято обходить молчанием. Или предлагать вместо ответа что-то вопиющее, порождающее только новое недоумение.

Однако сохранились документы той поры, о них известно всему миру. Никакой тайны нет, тайна — только для россиян, от которых просто скрывают эти сведения или истолковывают их по-своему. Почему нельзя назвать вещи своими именами?

Например, немецкий историк Л. Мюллер, признанный во всем мире авторитет по древней культуре Восточной Европы, анализирует самые ранние документы, где упомянут народ — РУСЫ: Русы основали Киевскую Русь. Возможно, есть и другие документы, которые тоже свидетельствуют об. Выходит, первые русские действительно славянами не. Их корни совершенно иные.

Так записано во всех исторических документах той поры, и оспаривать это абсурдно. То было норманнское время. Тогда, в конце первого тысячелетия, не только Киевскую Русь основали. Однако воспитанные в иных традициях англичане не считают, что этот факт надо замалчивать или отрицать, он не принижает достоинство нынешних англичан.

А каково тогда австралийцам, их государство основали ссыльные? А мальтийцам — потомкам пиратов? Русы были сильным народом, с которым считались и о котором, к сожалению, очень мало известно. Они заставили уважать. Почему не приемлют их нынешние русские? Почему придумывают себе небылицы вместо истории?

Интересно, а как сами варяги называли Киевскую Русь? Свое государство на Днепре? Их и сейчас так называют. Отчаянные были люди, отвага их не знала границ: На побережье и на воде не было им равных соперников. Реки им были дорогами, морской утес — приютом. Древние их саги тому лучшее подтверждение.

Прогонит тьму свет утренней зари! Пусть мирный труд заходит в каждый дом, - Тот счастлив, кто живёт своим трудом! Мы у дороги мира и молчим… Проходят путники, глядят, как мы сидим… И жалость с состраданьем в глубине их глаз, Отчизна милая, настал прозренья час. Вперёд, вперёд, товарищ мой, мой брат!

Ленивые пускай плетутся робко сзади; Они с тоской и ужасом во взгляде; Нам суждено открыть Свободы Клад!.

Не ждём, когда наступит час желанный, Мгновенья улетают неустанно; Доколе нам терять за днями дни? Не возвратятся к нам уже они… Вперёд, вперёд, отставших призывай, Коль не идут они, один, мой друг, ступай! Отринь отжившее, разбей свои оковы, Вперёд, мой брат, вперёд - для жизни новой!. Пусть по пыли и кАмням мы ступаем, Тесней объединимся упованьем, Иначе, Родина в безвестность канет, Иначе, никогда с колен не встанет… Вперёд, вперёд, товарищ мой, мой брат!

Нам суждено открыть Свободы Клад!. По домам ли сидеть нам ленивым, беспечным? Вам на грудь и лицо льётся пусть вдохновенная песня! Свет в глаза вам струится - нежный, трепетный, светлый, Пусть и нощно и денно, будет песня нетленной!.

Ничего, что уж цвет не цветёт и не вяжется завязь, Льёт поток животворный, пробудясь и расправясь; Что во мне и у вас одряхлело, угасло для жизни, Пусть в мелодии свежим светом радости брызнет!